овать ее - протирать спиртом, прожигать и снова
  протирать. Тем временем по его указанию в санчасти готовили все
  остальное: построили нечто вроде палатки, вернее просторную
  четырехстороннюю загородку из еловых ветвей с открытым верхом, чтобы
  было много света, кипятили инструменты, готовили бинты.
   Минут за двадцать до операции Коля Фадеев позвал меня к себе. Я
  пришел. Еще недавно сильный и веселый, он лежал сейчас на траве
  похудевший, c бледно-землистым лицом.
   - Товарищ командир, если все сойдет благополучно, прошу вас дать
  мне рекомендацию для вступления в кандидаты партии.
   До слез тронул он меня своей просьбой.
   - Конечно, дам. Ты же молод, Коля. А за операцию не беспокойся.
  Ведь у нашего доктора все выходит хорошо.
   О том, какой пилой ему собираются отнимать ногу, и о всех наших
  волнениях Фадеев, конечно, не знал. Но он понимал, что операция в
  таких условиях - дело рискованное.
   Кроме Цессарского и его помощника, все мы, в том числе и я, отошли
  от "операционной".
   Через несколько минут мы услышали... громкие ругательства. В нашем
  отряде ругаться запрещалось строго-настрого. Сами бойцы считали, что
  сквернословие недостойно советского партизана. Но под наркозом Коля
  разошелся.
   - Вот человек и душу отведет и наказания ему никакого не будет! -
  сказал стоявший рядом со мной Лукин, желая шуткой скрыть свое
  волнение.