бла ногу. Никто не мог понять, почему все так произошло. Но, когда
  мы внимательно осмотрели парашюты, оказалось, что "карабины" к ним
  забыли прицепить. Поэтому автоматически они не раскрылись, а сами
  парашютисты сумели раскрыть свои парашюты лишь после того, как
  пролетели затяжным прыжком свыше двухсот метров. Молодцы все-таки наши
  товарищи - не потеряли присутствия духа!
   Площадка для приема парашютистов оказалась негодной. Она была
  близко от станции: тут и рельсы, и мощеный булыжник, и лесной склад.
  На такой площадке можно изуродоваться. Пришлось радировать в Москву,
  чтобы людей пока не отправляли.
   А разведка приносила тревожные сведения. Кругом шли слухи, что
  каждую ночь прилетают чуть не двадцать-тридцать самолетов и сбрасывают
  парашютистов, что здесь скопилась уже целая дивизия. Слухи эти дошли,
  конечно, и до немцев. На дивизию они, пожалуй, пошлют большую
  карательную экспедицию, а нас было лишь семьдесят человек.
  
  
  БОЕВОЕ КРЕЩЕНИЕ
  
   На рассвете 23 июня мы покинули лагерь. Было ясно, что немцы
  вот-вот бросят на нас карателей. На месте лагеря оставили "маяк" -
  пять бойцов, которым поручили наблюдать за станцией. На "маяке"
  остался и наш доктор Цессарский. Он должен был лечить партизана
  Калашникова, который по-прежнему лежал в землянке у железнодорожного
  сторожа. Взять его с собой мы не могли: нога у него была еще в гипсе.