рялся. Та злосчастная ночь,
  когда он просидел один в лесу с пойманным голубем, видно, вывела его
  из душевного равновесия.
   Ривас был назначен бойцом во взвод, но физически он был слабым
  человеком, и ему трудно было наравне с другими нести строевую службу.
  При переходах он так уставал, что его часто приходилось сажать на
  повозку вместе с ранеными. По-русски не знал ни слова. Дел по его
  специальности авиационного механика пока никаких не было. Впервые в
  жизни ему пришлось нести у нас караульную службу. Усталый,
  растерянный, он стоял на посту и всегда строгал перочинным ножом
  палочки, нарушая тем самым устав караульной службы. А однажды его
  забыли сменить, и он совсем пал духом. Мы посоветовались, как быть, и
  предложили ему с первым же самолетом, который к нам придет,
  отправиться обратно в Москву. Ривас согласился, но неожиданный случай
  все перевернул.
   Как-то Ривас увидел, что один партизан возится с испорченным
  автоматом. Он подошел, посмотрел и, покачивая головой, сказал:
   - Чу, чу! Ремонтир?
   - Вот тебе и "чу-чу", ни черта не выходит! - с досадой огрызнулся
  партизан.
   - Э! Проба ремонтир! - сказал Ривас и занялся автоматом.
   Оказалось, что в диске лопнула пружинка. Ривас нашел сломанный
  патефон - трофей боя на разъезде Будки-Сновидовичи, вытащил из него
  пружину и пристроил ее к автомату. Оружие стало исправным.
   С