и, изрыгая в атмосферу арабскую музыку, под которую довольно успешно
  маршировали солдаты. Я пошел по эвкалиптовой аллее в направлении штаба.
  
  У самого входа я столкнулся с ординарцем Дануна. Солдат застыл на месте и
  каким-то деревянным взглядом уставился на меня. "Мархаба, Юсуф!" - я
  похлопал его по плечу, что означало полное благоволение офицера к низшему
  чину. Я относился к нему с уважением, поскольку солдатом он был только до
  двух часов пополудни, а затем становился поэтом. Его стихи (он дарил мне
  свои книги) были полны романтики и восточной философии.
  
  - Бригадир Данун у себя?
  
  - Да, сэди, - промямлил он голосом, по уровню "деревянности" не уступавшим
  взгляду.
  
  Еще раз хлопнув его по плечу, я прошел в кабинет Дануна. Бригадир сидел за
  столом и что-то сосредоточенно писал. Когда я появился в кабинете и, как
  полагалось, поприветствовал его, он поднял голову и уставился на меня тем
  же "деревянным" взглядом, что и его ординарец. Так смотрят сыновья богатых
  родителей, узнав от нотариуса, что покойный батюшка завещал все свое
  состояние молодой любовнице, а им передал свое родительское благословение.
  Жестом указав мне на кресло, он еще минуты три сидел не шевелясь,
  глубокомысленно изучая мою переносицу. Я также сидел не шелохнувшись,
  памятуя о том, что терпенье не только добродетель,