ущем.
   Когда прежний директор был, старался он мне помочь, написал письмо, что
  администрация базы отдыха ходатайствует перед мэрией о моей прописке в
  служебной квартире. Все бумаги от нашего министерства он оформил с печатями
  солидными. А я со своей стороны тоже усилия приложил. Много времени угробил
  на поездки в Москву, стояния в бесконечных очередях, но все же удостоверение
  вынужденного переселенца получить сумел, хотя и с огромным трудом.
   Правда, стоять в этой очереди несладко было. То, что в духотище на
  нескольких квадратных метрах в темном, низком коридорчике, чуть не сотня
  народу клубилась, так то не самое страшное, к этому у нас все люди
  привычные. Гораздо страшнее было разговоры слышать, которые меж людьми
  велись. Иной раз хотелось уши зажать, и бежать куда угодно. Столько горя
  людского на этих нескольких метрах скопилось, столько трагедий, что даже
  представить невозможно. Кто-то свою судьбу рассказывал, зажимая рыдания, а
  кто-то абсолютно спокойно, слезы уже кончились. Никогда не забуду одну
  женщину, которая безучастно, смотря в пространство, без какой-либо
  интонации, как робот, рассказывала как на ее глазах мужа и троих маленьких
  детей резали. И такие жуткие детали вставляла, даже не задумываясь, которые
  выдумать просто невозможно. И ее безжизненный голос и был самым страшным.
  Наверное, она уже была не в себе, но это и к лучшему, ведь в здравом уме
  такого пережить просто немыслимо.
   Похоже, что все горе некогда огромной