ва заметил, как Богомол, чудила грешный, тоже решил сыграть в крутого,
  рванул из-за пазухи "ТТ" и послал две пули. Ответа ждать ему долго не
  пришлось - упал, покатился по асфальту и завыл от боли и ужаса.
   Что творилось дальше - Сова не видел. Он сбросил оцепенение, рухнул на
  землю у обочины рядом с "фордовским" грязным колесом, в углубления
  протектора вдавилась жухлая трава. Он с силой закрыл руками голову, будто
  это могло спасти. От каждого выстрела он вздрагивал так, как если бы пули
  били в его тело, и с облегчением понимал, что еще жив. Он был парализован
  ужасом, и в черепе стучалась запертой в клетку птицей одна мысль - только не
  меня! Только не меня! Он ощутил себя семилетним пацаном, которого застала
  гроза в лесу, - такая же беспомощность и обреченность. И он был уверен, что
  сейчас молния ударит именно в него. Она создана, чтобы ударить в него.
  Теперь эта главная мысль давила все, но где-то на периферии сознания жило
  раскаяние - он в этот момент страдал от того, что был таким идиотом и
  связался с бригадой, с Пробитым, и сейчас чего бы только он не отдал, чтобы
  все вернуть назад. Как же сейчас хотелось спрятаться подальше и жить
  простой, незаметной тварью, которую никто не трогает, в которую никто не
  додумается палить из пистолета.
   А потом все кончилось. Выстрелы перестали грохотать. Сову пнули башмаком
  по ребрам, завели руки за спину, поставили на ноги.
   - Дрожишь,