хим и безболезненным. Арнольд удержался на ногах. Мелькнула
  быстрая мысль, что не произошло ничего особенного. Он не понял, кто ударил.
  Звук выстрела и этот удар почему-то с трудом связывались в одно целое. Ведь
  выстрел - это обязательно острая боль, это хлещущая кровь. Вот только почему
  после этого удара мысли стали нечеткими и он никак не мог ухватить суть
  происходящего? И держаться на ногах было все тяжелее. Точнее - просто
  невозможно. Он видел, как приближается покрытый черным целлофаном мусорный
  бак. Видел смятую банку из-под пива, которую Глушак недавно швырнул сюда.
  Почему этот бак двигается навстречу и бьет, тоже безболезненно, в лицо?
   А затем все уплыло окончательно в зыбкость и темноту... И вдруг он с
  удивлением увидел себя со стороны. Видел он и суетящихся, перепуганных
  людей. И был тоннель с матово-черными стенами, будто покрытыми пластмассой.
  Это никак не являлось галлюцинацией - он был уверен в этом. Тоннель
  затягивал в себя, и Арнольд мчался по нему. Мимо, как в метро, проносились
  стены, а впереди маячил свет будто следующей на перегоне станции. Свет был
  такой яркий, что, по идее, должен был бы выжечь сетчатку, но от него даже не
  было больно. Наоборот, он был приятен.
   Картина эта виделась ему куда четче, чем тот покрытый черным целлофаном
  мусорный бак. Здесь однозначно была реальность. Была жизнь, пусть чужая и
  непонятная. И он подумал, что умирать не страшно.
   А потом