отом его дернули обратно, болезненно, как собаку, натянувшую крепкий
  поводок с железным, утыканным шипами ошейником. И от ощущения освобождения
  от оков не осталось ничего. Как же не хотелось возвращаться в только что
  оставленный мир боли и неподъемных проблем!
   Очнулся он в машине "Скорой помощи", над ним колдовал врач, растирал,
  вгонял что-то острое в вену, впрочем, тоже совершенно безболезненно. Арнольд
  попытался что-то прошептать, но не смог и снова отключился.
   Второй раз он пришел в себя на операционном столе. Над ним маячили лица,
  каким-то краем сознания он понял, что это врачи, но не мог понять, зачем они
  здесь и какое отношение имеют к нему. Он вообще не мог выстроить картину
  происходящего. На сей раз он провалился глубоко, в черноту.
   Снова проснулся он, ощутив, что контакт с действительностью стал куда
  прочнее. И окружающий мир начал наполняться болью. Сначала тупой и глухой,
  ноющей, в ее колышащемся море он плыл куда-то. Постепенно боль
  локализовывалась в груди, правом боку и, толчками опоясывая все тело,
  отдавалась в голове и ноге. Вместе с болью возвращалось сознание.
   - Арнольд, дорогой, - слышался ему знакомый, родной голос, и наконец он
  вспомнил, кому он принадлежит. - Он очнулся, да? Да?
   - Очнулся. - Второй голос был мужским, грубым и незнакомым.
   Арнольд снова погрузился в темноту. Но, как поплавок, всплыл снова.
   - Смотри, приходит в себя. Доктор, будет жить?