Третий голос был
  мужской, хорошо знакомый, он звенел, наполняя все вокруг, и был неприятен.
   - Этого никто не знает, - отвечал грубый голос, который Арнольд услышал
  впервые, когда сознание выплывало на поверхность в прошлый раз.
   - Нам нужно, чтобы он жил.
   - Я не знаю. Это не скажет сейчас никто... Вам, вообще, пора.
   - Он очнулся... Арнольд, ты меня слышишь? - напирал, звенел противно,
  отдавался болью чужой голос.
   - Да, - сделал неимоверное усилие и прошептал Арнольд.
   - Вспомни счет в "Дойч банке"... Номер. Вспомни, это было отделение в
  Мюнхене.
   - Нет...
   - Что нет?
   - Не знаю.
   - Вот черт!
   Второй голос волновался:
   - Вам нужно уйти. Это нарушение - посторонний в реанимационной палате.
   - Вы бы знали, какие это бабки... Он должен жить, понимаете!
   - Я все понимаю. Операцию мы сделали нормально... Ему бы немецкое
  послеоперационное обслуживание.
   - Самая малость для этого нужна - снять самолет.
   - Черт!
   Потом снова Арнольд погрузился в какую-то муть. Он. снова очухивался. С
  ним что-то делали, куда-то тянули, но он воспринимал все это смутно. Изредка
  он что-то пытался сказать, казалось, важное, но не мог. Опять слышал голоса
  - женский, знакомый. И тот мужской, звонкий, который опять что-то требовал.
   Гул, тряска... Очнувшись в очередной раз, Арнольд гораздо яснее стал
  соображать, понял, что лежит, опутанный проводами. Стоял ровный, такой
  хорошо знакомый, много