него театра - за воротами были видны ряды
  скамеек, спускавшиеся амфитеатром вниз, и желтая деревянная раковина,
  накрывавшая сцену, - она осталась еще с немецких времен, как и сам парк, но
  сегодня тут уже год никто не выступал.
   - Здравствуйте, Лев Васильевич, - сказал Бульбаш - тучный, татуированный
  мужчина лет сорока с землистым лицом, цепкими, злыми, всевидящими глазами -
  такие бывают у ушлых зэков, которые привыкли всю жизнь отовсюду ждать
  подвоха и делать подвохи другим.
   - Запустили городишко-то. - Ушаков присел на скамейку, с которой Тяпа
  предупредительно смахнул мусор.
   - Я, что ли, запустил? - пожал плечами Бульбаш. - Я вам, Лев Васильевич,
  что скажу... Вот на этой зоне, - он обвел рукой окрест себя, - бардак
  невиданный. Все тащат и тащат, гады. Всю страну растащили, а все мало...
   - Красиво выступаешь. В тебе политик пропал.
   - А что? И пропал, - кивнул Бульбаш, любивший и умевший
  поразглагольствовать на отвлеченные темы. - Скоро все развалится. Все в
  труху обратится. Хозяина-то нет.
   Раньше городской парк, а не рынок, был центром цивилизации, где собирался
  весь Лебежск. Весело крутилась карусель, работали аттракционы, цвели клумбы.
  В пруду плавали утки. Пруд сначала зарос, а потом высох. Утки улетели. Весь
  парк теперь засыпан мусором. На памятнике Тургеневу чья-то рука прилежно
  вывела несколько матерных слов. На месте бывшей карусели, радовавшей детей,
  зияло