газету, вытер ею лоб, кинул в корзину. -
  Пошли.
   Они направились к стекляшке...
   И вдруг все потекло по-другому. Вдруг в этой точке пространства-времени
  все стало очень важным - кто где находился, кто как двигался. Потому что
  счет пошел на секунды.
   Пробитый понял все мигом. Уяснил две главные вещи - кто перед ним и что
  его узнали. Он выходил из магазина, сжимая объемистый пакет с продуктами, и,
  судя по всему, собирался держать путь к тому антикварному "Мерседесу". Но
  так получалось, что путь туда ему стал заказан. Так уж встали фишки на поле,
  которому сейчас предстояло стать полем боя.
   Ушаков тоже все понял. Он знал, чего ждать от Пробитого. Знал, что тот не
  поднимет руки и не скажет: я сдаюсь. Знал, насколько сейчас здесь будет
  жарко. И теперь вопрос стоял так - кто быстрее.
   Гринев как раз пялился в другую сторону, завидев что-то на шоссе. Ему еще
  предстояло обернуться, понять, что творится, и только после этого начать
  действовать.
   Действовать. Для Ушакова это значило, что рука должна скользнуть к поясу,
  где висит, прикрытый длинной рубашкой навыпуск, пистолет Макарова,
  расстегнуть защелку, которую постоянно заедает, вытянуть пистолет, который
  обязательно за что-нибудь зацепится и не захочет вылезать наружу, потом надо
  будет еще снять "игрушку" с предохранителя, передернуть затвор и нажать на
  спусковой крючок. А нажимать надо будет обязательно и бить на поражение,
  поскольку Пробитый