ывал от этого никакого удовольствия. Только на
  миг охватывало его какое-то темное торжество, когда он раздавливал врага, но
  следом возникало гадливое чувство. Он не жалел своих жертв, зная, что
  большинство из них с удовольствием убили бы его. А кто был не способен
  убить, те вообще не имели права становиться на его пути - таким вообще
  заказано лезть в серьезное дело.
   Тогда, в девяносто седьмом году, шамилевские подельники привязали
  застреленному Гоге металлическую плитку к ногам и сбросили с длинного
  бетонного мола в холодное, переваливающееся тяжелыми черными волнами
  Балтийское море. Дул пронизывающий ветер, стремившийся сбить людей с ног. И
  мигал маяк вдалеке. На губах оседала морская соль. А в ушах звенело от
  выстрела. Шамиль отлично, до мельчайшей подробности помнил тот вечер.
   Гогу так никто и не нашел. Шамиль расплатился. Oн всегда расплачивался. И
  все знали это. Поэтому его уважали. Поэтому боялись. Страх нужно постоянно
  подогревать. Если его не подогревать, страх затирается, люди начинают
  ощущать, что ты уже не тот, постарел, подобрел и для этого бизнеса уже не
  годен. Страх, как древние кровожадные боги, требует новых жертвоприношений.
   - Как можно самолет отослать обратно? - спросил Шамиль у Гутмана.
   - Наши сейчас разбираются.
   - Как это может быть?
   - Все может быть. Были бы деньги, - рассудительно произнес Гутман.
   - Что тебе сказал Кореец по телефону?