огнать мрака.
   Кореец ощупал грудь - то место, куда врезала отлетевшая часть крышки
  стола, - но переломов, похоже, не было. С трудом достал зажигалку, щелкнул
  ею, извлекая колеблющийся язычок пламени. Слабого света хватило, чтобы в
  углу комнаты высветилась темная масса.
   - Эх, Ломоносов, - прошептал Кореец, попытался встать на ноги, но не
  смог. Подполз. Ощупал тело своего ближайшего помощника и друга, уже
  сведенное трупным окоченением. Значит, без сознания Кореец пробыл долго. -
  Вот черт, - прошептал он.
   Ломоносов мертв. Кореец, в отличие от многих своих коллег и конкурентов,
  имел слабость привязываться к людям, с которыми прошел огонь и воду, никогда
  не предавал их, по возможности прощал им слабости. А с Ломоносовым они
  воевали бок о бок с того первого дня, когда решили брать под контроль первые
  группы перегонщиков машин.
   - Суки, - едва слышно прошептал Кореец. - Ответите. За все...
   Самое удивительное, что в этой свалке в боковом кармане ветровки уцелел
  сотовый телефон. Пластик на крошечной синей коробочке дал трещину, но при
  нажатии кнопки матово-зеленым загорелось табло, по нему поползли цифры.
   Собираясь с остатками сил, сидя на полу, прижавшись спиной к стене.
  Кореец прокашлялся. Потом нащелкал номер и прохрипел:
   - Кунак.
   - Слушаю, шеф.
   - Тревога. Ломоносова завалили.
   - Вы где?!
   - На "хавире". - Кореец опять закашлялся, ощущая, как грудь пронзает
  острая