ши нас тоже, - не остался в долгу Ушаков. Хотя, положа руку на
  сердце, он готов был признать, что русские бандиты замордовали Польшу куда
  больше, чем одиночные польские бандиты Россию. Поляк в душе спекулянт, а не
  бандит. Еще во времена социалистического лагеря их и воспринимали как
  главных спекулянтов СЭВ. Наш же бандит проникся убеждением, что весь мир,
  вне зависимости от границ, - это его охотничьи просторы. И шмаляют братки
  друг друга, берут заложников, вымогают деньги с равным успехом и на родине,
  и в Польше, и в Германии. Потому что нет в мире ни одной демократической
  страны, полиция которой способна эффективно бороться с нашим бандитом -
  хитрым, как лис, хищным, как тигр, ядовитым, как кобра, и напрочь
  отмороженным, как будто раньше работавшим в Арктике белым медведем.
   - Так, - Полонский уселся в свое широкое вертящееся кресло с массивными
  подлокотниками. - Времени терять не будем. А то они успеют решить свои
  проблемы, и мы опять останемся ни с чем.
   Он нажал на кнопку селектора, и кабинет стал наполняться народом - в
  форме и в штатском.
   Совещание проходило шумно, эмоционально, так что Ушаков, знающий из
  польского языка несколько слов и с трудом понимавший, о чем идет речь, не
  раз вспомнил былую славу польского сейма как самого шумного парламента за
  всю историю. Полонский время от времени осаживал разошедшегося подчиненного,
  гневно хлопал увесистой ладонью по