вонючие, с напрочь вышибленными
  дихлофосом и "винтом" мозгами, кое-как пришли в себя и начали что-то
  понимать. Тот, что отмахивался ружьем и стрелял в людей, на допросе просто
  обгадился и ныл что-то жалкое и пошлое вроде: "Дяденьки, я больше не буду".
  Ушаков смотрел на них с подступающей тошнотой. Это были не люди, а какая-то
  плесень, ходячая беда. На руинах великой страны все больше вырастало вот
  таких ядовитых бледных поганок.
   Так что вчера Ушаков лишь на полчаса отключился в кабинете начальника
  Кумаринского РОВД, а потом закрутился, как обычно, в делах. Эту ночь он
  решил посвятить тому, для чего она и создана, - сну...
   Когда над ухом зазвонил телефон, он сразу понял, что выспаться опять не
  удастся. Аппарат звонил настойчиво и переливчато. Ох, как не хотелось брать
  трубку... А надо.
   - Ушаков слушает...
   Звонил старший опер-"убойник".
   - Извините, Лев Васильевич, что бужу...
   - Чего уж там... Если Шамиля грохнули, я тебе даже спасибо скажу.
   - Не грохнули... Клиент вышел на связь.
   - С Иностранкой? - Сон слетел с начальника уголовного розыска.
   - С ней, родимой. Звонил с сотового телефона. Номер высветился.
   - О чем говорили?
   - Он велел ей прозвонить с автомата.
   - Осторожничает, гаденыш... Что дальше?
   - Она тут же побежала звонить.
   - Где она сейчас?
   - Вернулась домой. Ребята видели, что в квартире зажегся свет, потом
  погас.
   - Что думаешь?
   - Что он забил