нькое ружье с тремя патронами, они двинули на
  тех, кто недавно мог считаться корешами, во всяком случае, своими, а теперь
  стали непримиримыми врагами.
   Первым выстрелом активисты ранили наркомана и тем самым спасли многих,
  поскольку убийцы вошли в раж и их страсть к крови еще не была утолена. А тут
  они ударились в панику, до которой от кровавого куража один шаг, и, стреляя
  во все стороны, не зная, кто и откуда их возьмет на мушку, рванули прочь из
  поселка. На дороге они захватили грузовик, ехавший забирать оперов, и
  устремились на нем в направлении города. На свое счастье, водитель машины
  сумел по дороге выпрыгнуть из кабины, добрался до железнодорожной станции и
  обо всем сообщил в милицию.
   Район перекрыли военные и силы УВД. Беглые метались, как затравленные
  волки, ощущая, что круг сужается и загонщики все ближе. Когда их
  задерживали, один успел застрелиться. Остальных расстреляли позже, по
  приговору суда, притом их главарь визжал, как свинья, когда объявили
  приговор, и все пытался бухнуться на колени. Замполита-труса поперли в три
  шеи из органов, зэков-активистов освободили и дали по ордену - случай в
  истории исправительно-трудовых учреждений уникальный. А Ушаков, единственный
  из той четверки, выжил. И теперь всякий раз, когда менялась погода, головная
  боль напоминала ему о том страшном вечере.
   Те трое оперов, которые легли тогда в Олянино, были хорошими людьми. И
  Ушаков