олевые, уверенные в себе и своей правоте. Привыкшие, как боксеры,
  всю жизнь драться на ринге. Опер и вор в законе не питали Друг к Другу
  добрых чувств, но ценили один другого как опасных и умных противников. Оба
  жили своими идеями, своей правдой, и у обоих в последнее время эти идеи и
  правда сильно потускнели, обветшали на ветрах неспокойных времен. Оба
  считали, что честны перед собой и другими. К рукам Гамова не прилипла за всю
  жизнь ни одна не праведная копейка. Но и Гвоздь не запятнал себя тем, что
  поступался воровскими законами в угоду администрации, выторговывая себе
  какие-то блага.
   - Значит, на свободу, - Гамов сложил руки на груди и внимательно
  разглядывал вора в законе.
   - Добавь - с чистой совестью.
   - Не добавлю. А не боишься на свободу? Девять лет тут. Прижился. В
  авторитете. А там...
   - Я же не Хилый. Выдюжим.
   В прошлом году старого вора Хилого целые сутки искали по всем уголкам,
  чтобы выдворить на волю. Он умолял оставить его здесь, поскольку не знал,
  что с ней делать, с враждебной ему волей. Он боялся ее. И она оправдала его
  самые худшие ожидания. Там было слишком больно, суетно, серо. Через два
  месяца он прибыл снова. Пробыв на воле неделю, демонстративно, чуть ли не на
  глазах у всех залез в сумку в троллейбусе и получил новый срок.
   - Семь лет, - задумчиво повторил майор. - От звонка до звонка.
   - До часа.
   - А как иначе? Законнику грех