С работы
  погонят, и будешь ты один-одинешенек, под забором, никому не нужный. По душе
  такой расклад?
   - Пошли, - сдавленно произнес Косарев...Прожаренное солнцем ущелье,
  пулемет, безжалостно косящий его ребят уже и так поредевшей роты, свинцовый
  дождь, от которого нет спасения... Яркая, как тысяча солнц, лампа в
  операционной - все разом навалилось на него. Он как бы раздвоился. Душой он
  снова был на войне, с двумя гранатами в руке, распластавшийся на каменной
  стене и здесь, в лесу, с рецидивистом Гвоздем, почему-то решившим, что
  может запугать его, командира разведроты Косарева, который прошел через ад.
   Гвоздя не раз выручала способность заговаривать собеседника. Вот и сейчас
  ему показалось, что он берет верх, начинает овладевать ситуацией. Он
  воспрянул духом и снисходительно продолжил:
   - А когда с тебя снимут погоны, я тебя пришью. Точнее, другие найдутся.
  Сначала только уши отрежут... Тридцать тысяч...
   - Соришь деньгами, Гвоздь, - улыбнулся криво Косарев. - Небось немало
  заколотил, чеченцам снайперов и патроны доставая.
   - Хватает на молочишко.
   - Хороший бизнес?
   - Нормальный.
   - Чеченцам помогать наших ребят убивать.
   - Пустой разговор. Тридцать пять - последнее слово. Или - хана тебе.
  Выбирай.
   Гвоздю изменило чувство реальности. Он не правильно оценил обстановку.
  Пожалуй, в самый критический момент своей жизни он сплоховал.
   - Дурак ты, Гвоздь,