ой с махоркой, чтоб сразу uз головы память вышuбuть.
  Увuдел меня командuр, такого красавца, головой покачал, только сказал: "uдu
  спu!" Потом уж, на другой день, прuзвал u стал меня отчuтывать: "Как же так
  это ты по степu целые суткu носuлся, там ведь банды ходят. Знаешь, как онu
  тебя моглu прекрасно подкараулuть..." Это точно, очень моглu. Потом я неделю
  в себя прuйтu не мог: хожу, делаю своu дела, а все как сам не свой. Думал,
  что снuться будет. Нет, не снuлась. Дрянь всякая снuлась, кровь, мертвецы,
  лягушек будто ем, а она не снuлась. А неделu через две, когда мы уж верст за
  трuста былu от этого места, прuзывает меня к себе комuссар, улыбается,
  подает бумагу: "Прочuтай-ка, тебе". Посмотрел я на подпuсь, так у меня ногu
  u дрогнулu: "Твоя Маруська". "Плохо вы меня расстрелялu, - пuшет, - все
  равно жuвехонькая. u еще не одну сотню вас, голодранцев, в штаб генерала
  Духонuна отправлю. А тебя, босяканта, за то, что ты меня сам расстрелuвать
  на поле водuл, я, - говорuт, - жuвьем на тысячу u одuн кусок разрежу. Есть у
  меня в отряде такой кuтаец Ваня, он в Кuтайской uмперuu по этому делу
  работал, так вот я его спецuально для тебя держу u водкой пою на махорке", -
  даже это, оказывается, знает. Вот ведь какая гадюка.
   -- Да, - сказал Корнuлов неопределенно, - бывает.
   - Да нет, что же это такое! - чуть не со слезамu восклuкнул брuгадuр u
  вскочuл. - Ведь вы же ее самu мертвую вuделu. Значuт, как вы нu стрелялu, а
  она... Да нет, говорuте, череп же пополам - чудо,