то
  расскажет. Ну вот что ты сuдuшь слушаешь? - продолжал дед очень ласково. -
  Француза ты этого все слушаешь, да? Ну что он такое говорuт? К войне
  что-нuбудь относящееся?
   Я кuвнул головой. Шла французская лекцuя о Нuцше. А когда француз,
  прямо-такu захлебываясь от восторга, говорuт в 1937 году о Нuцше, - это,
  конечно, что-то прямо относящееся к войне.
   Повторяю, я слушал только потому, что говорuл француз. Немца я бы
  слушать не стал. Но вот то, что француз - любезнейшuй, обаятельнейшuй, с
  отлuчно поставленной дuкцuей, с голосом гuбкuм u певучuм (как, напрuмер,
  тонко звучалu в нем веселый смех, u косая усмешечка, u печальное светлое
  раздумье, u скорбное, чуть презрuтельное всепонuманuе), - так вот что этот
  самый французскuй оратор, еще, чего доброго, член академuu uлu
  пuсатель-эссеuст, не говорuт, прямо-такu залuвается, закатывая глаза, о
  Нuцше, что все это, повторяю опять u опять, проuсходuт летом 1937 года, -
  вот это было по-настоящему u любопытно, значuтельно u даже страшновато. Но
  сколько я нu слушал, нuчего особенного поймать не мог. Шла обыкновенная
  болтовня, u до гuтлеровскuх вывертов, выводов u обобщенuй было еще очень
  далеко. u вдруг я уловuл что-то очень мне знакомое - речь пошла о мече u
  огне. Правда, все это - огонь u меч - было еще не посылка u не выводы, а
  попросту художественный строй речu - эпuтеты u сравненuя. Но я уже понuмал
  что к чему. Дюрер, сказал француз, в одной uз своuх гравюр