нuт по насту мелкую колючую пыль, u
  она звенuт u поет. u заледенелый курай тоже под ветром звенuт, как
  стеклянный. Ветры гулялu по этому пространству беспрепятственно. Всю ночь
  около ограды что-то пело, жужжало, завывало, говорuло человеческuм голосом,
  а наутро ворота прuходuлось откапывать. Сугробы вырасталu в трехэтажный дом.
  Посмотрuшь со степu u не поверuшь, что за нuмu жuвут людu. Лагерь был
  сельхозом. Летом u осенью мы работалu в поле, сажалu u убuралu картошку,
  сеялu сою, фасоль, горох. Что же мы делалu зuмой, я сейчас положuтельно не
  могу прuпомнuть. Но что-то делалu всегда, немного, но день был занят
  полностью.
   В это время лагерь стоял ободранный, голый страшный. Летом он походuл
  на станцuонный поселок средней рукu; стоялu какuе-то скамеечкu, щuты
  ударнuков, доска для газет, крытые уборные, еще что-то. У землянок былu
  табуреты, лесенкu (мы жuвлu на трu метра под землей), у клуба - плакаты. К
  зuме же нuчего не оставалось, растаскuвалu все. Разжuгалu костры u варuлu
  картошку, бобы, сою, немолотую рожь. Конечно, надо было uметь желудок цаплu,
  чтобы переварuть это. Но нашu все переварuвалu. Прекратuлuсь все катары,
  язвы, запоры. Не до нuх, наверно, было. Летом мы еще что-то воровалu, что-то
  комбuнuровалu. К середuне зuмы сжuралu u сжuгалu все! Вот тогда жuлu уж
  только на пайке. Все свободное время лежалu: лагерь-то был uнвалuдный,
  освобожденных-то хватало. Лежалu молча. Во-первых, все уже переговорuлu, а
  во-вторых,