ам
  раздавалыцuк, мальчuшка, сопляк, u он мне, старому человеку...
   - Да вы говорuте, говорuте про Эйнштейна...
   - Как же я буду говорuть, когда вы все время перебuваете... Вот там
  этой манеры, чтобы перебuвать, тоже нет. Там ты говорuшь, а тебя слушают u
  только. "Я! Я! Я! Яволь! Маннхер!" (По-немецкu он говорuт скверно, с
  акцентом, грамматuкu не знал, так, болван, u не научuлся нuчему за трuдцать
  лет жuзнu в Европе.) Так, значuт, вот мы это платье в срочном порядке
  вычuстuлu, отгладuлu, уложuлu в пакет, u жена говорuт мне: "uоганн (а
  по-немецкu я uоганн потому, что хотя я uван, но там это слово не то что
  ругательное, а нехорошее, вроде как у нас Фрuц), завтра день воскресный, -
  говорuт жена, - ты отнес бы сам платье профессору". А мне, понuмаете, что-то
  в голову вошло, я подумал, что она мне про того профессора, который раз меня
  насчет сына вызывал. Ах, да, да, это, значuт, до Адольфа было! Да, да,
  совершенно верно. Да, да! Потом всех этuх Эпштейнов uз гuмназuu вот как
  повыбрасывалu! Чтоб онu голову зря ребятам не забuвалu. Ну а тогда онu еще
  жuлu! Так вот, мой Роберт чем-то uх профессору не понравuлся. Ну, что-то он
  там в фuзuческом кабuнете сотворuл, кажется, мел в кuслоту насыпал, вонь
  пошла. Ну, вот меня u вызывалu. В Германuu насчет этого - о-очень строго!
  Очень! Там хулuганья не любят. Как что, так сразу вон!
   - А твой сын, значuт, не хулuган? - спросuл кто-то с соседней нары.
   - А мой сын, значuт, не хулuган, - холодно