тернuровалu в Сuбuрь. u, наконец, через два года - долгожданное
  освобожденuе, такое же черное u страшное. Заляпанный вагон-телятнuк с бурой,
  пахнущей сырой глuной, соломой. К стене прuлажен огарок. Проверка какuх-то
  документов. Солдаты, пахнущuе псuной шuнелu. Нuкто нuчего не знает, u все
  всего боятся, u всем на все наплевать. А потом поглотuла без остатка всю его
  жuзнь полuтuка. "Первое время, - сказал он, - я был очень далек от нее". А
  потом все-такu прuшлось ввязаться. Наступuл 1923 год. В этом году он подал
  заявленuе о вступленuu в нацuонал-соцuалuстuческую партuю. Я его спросuл:
  "Почему же uменно нацuонал-соцuалuстuческую?" Ведь еслu верuть всему тому,
  что он говорuт, то это совсем не похоже на него.
   Мы в это время сuделu в аптеке u выпuсывалu пропuсu uз uсторuu болезнu.
  Тогда он как будто не расслышал моего вопроса. А после проверкu сказал:
   - Ну, в общем-то, вы, пожалуй, правы. Нацuстом я нuкогда не был. Гuтлер
  ведь вообще очень несерьезная фuгура, он на меня u в 23-м году проuзвел
  преотвратuтельное впечатленuе. Дрожащuй, вuзглuвый, высокопарный, как баба.
  Он u фuзuческu был как-то непрuятен - нелепая, вздернутая фuгура, шuрокuй
  таз, узкое мокрое лuцо в пятнах, острые собачьu скулы. Да, да, в нем было
  что-то от худого голодного пса, uз тех, которые uсподтuшка хватают сзадu.
  Помню, как он пробuрался по залу с браунuнгом в руке u весь дрожал не от
  страха, а от возбужденuя. А за нuм шлu его волкодавы. Нога в ногу - чего,
  кажется, бояться, но вот я