ем большая
  лошадь, и какая умная! С каким терпением учил он ее, выдерживая ход. Другие
  пастухи опять смеялись над чудаком, который ухаживает за лошадью, как за
  невестой. А лошадь была чудная - длинная, на таких высоких ногах, с
  маленькой головой и длинной гривой. Когда Бухарбай в первый раз поехал на
  ней верхом, у него сердце дрогнуло от радости: это была не лошадь, а ветер.
   "Пусть еще годик подрастет Ак-Бозат, - думал Бухарбай, - а там я
  поступлю проводником к купеческим караванам... И работа легкая, и жизнь
  привольная, и все будет хорошо. Терпи, Бухарбай, недолго осталось ждать".
   Мысль об отъезде давно засела в голову Бухарбая, и он ее вынашивал
  потихоньку от всех. Только одно удерживало его: он уедет, а Мэчит останется.
  Да, она забыла его, но он не забыл эти горячие темные глаза, этот девичий
  смех, это гордое лицо степной красавицы. Он дрожал при одной мысли, что это
  лицо засмеется другому, и другой уведет ее в свою кибитку.
   Много было женихов у Мэчит. Далеко из степи приезжали они, но старый
  Цацгай дорожился и сам не знал, какой калым просить за красавицу дочь. Но
  время подходило такое, что приходилось расставаться: девичий век короткий.
  Думал, думал Цацгай, которого жениха выбрать, и опять не мог решиться. Все
  хороши, и всем жаль отдать красавицу Мэчит. Тогда старик придумал устроить
  байгу* для женихов: кто придет первым, тому аллах и судил Мэчит взять женой.
  И женихи были довольны