век, и думай! - стонал старик.
   Когда Бухарбай выходил из кибитки, он встретил Мэчит; она стояла у
  входа, слышала весь разговор и теперь горько плакала.
   - Ты меня не любишь, Бухарбай... - шептали девичьи губы, еще так
  недавно смеявшиеся над ним.
   Не тронули Бухарбая просьбы и обещания старого Цацгая, а тронули
  девичьи слезы. Он вернулся в свою кибитку, как пьяный. Все у него кружилось
  в голове, и он не знал, что ему делать.
   Лежит у себя в пастушьей дырявой и грязной кибитке Бухарбай, лежит и
  думает, а перед ним заплаканное девичье лицо, и девичий сладкий голос, и
  своя собственная жалость. Слышит он, как ходит недалеко от кибитки его
  сокровище Ак-Бозат, и опять не знает, что ему делать. Другие пастухи спят, а
  он мучается, как преступник. Молодое сердце так и бьет тревогу... Наконец
  оно взяло перевес, и Бухарбай решился уступить Ак-Бозат старому Цацгаю.
   Но только он это подумал, как слышит, что Ак-Бозат заржала. Не успел он
  выскочить из кибитки, как послышался громкий топот. О, как знал Бухарбай
  этот топот... Вор подкрался ночью и теперь летел, как ветер. Бросился
  Бухарбай в табун, выбрал лучшую лошадь и полетел в погоню. Гонит он час,
  гонит другой, и опять он слышит знакомый топот. Дрогнуло сердце в груди
  Бухарбая, и погнал он лошадь еще сильнее. Начинало светать, когда он завидел
  вдали Ак-Бозат: неужели это его Ак-Бозат, и неужели он ее догонит на простой
  табунной лошади? Еще