яла в них тоненьким
  голоском свое детское словечко. Илья любил "испить чайку" и пил стакан за
  стаканом, пока оставалась вода в самоваре, причем, как мышь, отгрызал свой
  кусочек сахару и постоянно стряхивал крошки с него себе в блюдечко; старая
  Марфа всегда сердилась на старика за его "аппекит" к чаю, потому что после
  господ любила сама побаловаться около самовара, а тут изволь-ка ставить для
  себя другой.
   - В чего он только пьет, этот ваш Илья? - ворчала Марфа, сердито убирая
  пустой самовар со стола. - Дорвался до господского чая, рад ведро выпить.
   - Теперь мы на берег сходим, - предлагал Ермолай Антипыч, обращаясь ко
  мне. - Вы, поди, не знаете, как и барки-то строятся?
   - Нет.
   - Вот Илья вам все, как по пальцам, расскажет...
   Мы вышли. Весь берег Чусовой был запружен бурлаками; на мыске, где
  стояли магазины и совсем готовые барки, люди шевелились, как живая
  муравьиная куча. От домика Ермолая Антипыча до мыска было с полверсты, и мы
  все время шли между живыми стенами. На время сплава на чусовские пристани
  народ набирается со всех сторон: из ближайших уездов Пермской губернии, из
  Вятской, Уфимской и даже Казанской. Некоторые бурлаки приходят на сплав за
  целую тысячу верст. Такой дальний путь в весеннюю распутицу требует недель
  пять и крайне тяжело отзывается на бурлаках: испеченные на солнце лица с
  растрескавшейся кожей, вместо одежды - какие-то лохмотья, на ногах лапти, за
  плечами - рваная