ым лесом, который зеленой
  зубчатой стеной поднимался сейчас же на том берегу, далекими горами, чуть
  повитыми туманной дымкой. Вся пристань ночью засыпала мертвым глубоким сном,
  какой нарушался только редким лаем цепных собак да глухим шумом, который
  доносился со стороны грузившихся барок. Оттуда, вместе с холодной и сырой
  струей воздуха, поднимавшегося с реки, тянуло смолистым дымом горевших
  костров. Река совсем очистилась ото льда, и только изредка на ней
  показывались белыми пятнами запоздавшие льдины; вероятно, они плыли из
  какого-нибудь бойкого горного притока. Однажды, когда я таким образом сидел
  у окна и любовался спавшей пристанью, в воздухе с шумом и свистом пронеслась
  стая кряковых уток. Слышно было, как она опустилась в воду у
  противоположного берега, и черные точки долго бороздили темную речную струю,
  оставляя позади себя длинный, двоившийся след. Река вскрылась, и теперь по
  всему течению кипела не менее хлопотливая работа, чем на пристанях: кряквы,
  шилохвостки, гоголи, чирки и другие представители утиной породы торопливо
  вили гнезда по разным укромным местечкам, чтобы через несколько недель
  выплыть на Чусовую с целым выводком крошечных желтеньких утят. В
  поднимавшейся осоке уже скрипел коростель, а по песчаным отмелям можно было
  видеть целый день бегавших куликов и бекасов.
   Начинались те белые ночи, какие обыкновенно бывают на Урале; небо
  совершенно