,
  когда Колька хотел еще раз убедиться в толщине Васькина живота, - он быстро
  полетел на пол и получил несколько здоровых тумаков. Сапожник хохотал до
  слез.
   - Ну-ка, Вася, еще залепи озорнику Кольке... Ха-ха! А ты, Колька, не
  приставай вперед. Ишь как он разбух от деревенского вольного воздуха!
  Погоди, когда воздух-то весь выйдет из него, ну, тогда и озорничай...
   Сапожник был, как говорил о нем швейцар Иван Митрич, какой-то
  "несообразный" человек. То он был с учениками за панибрата, то начинал ни с
  того ни с сего придираться и проявлять свою хозяйскую власть. Последнее
  случалось, когда у него "таяло" в горле после вчерашней выпивки и ему
  начинало казаться, что его решительно никто не уважает, а больше всего не
  уважают собственные ученики.
   - Я вам всем покажу, каков есть человек Поликарп Гаврилович Чумаев! -
  кричал он, размахивая руками. - Мне и старший дворник наплевать... Самому
  околодочному недавно подметки выправил в лучшем виде. Да...
   - О-х, не пугай! - шутил Иван Митрич. - Вот только над землей-то тебя
  немного видно, а значит, все остальное под землей...
   Подгулявший сапожник успокаивался только тогда, когда брал себе на
  колени свою дочь Анютку, для которой у него ничего не было заветного. "Одна
  дочь, как бельмо в глазу..." - говорил Чумаев.
   Возвращение Васьки из деревни произвело среди дворовой детворы большое
  волнение. Стояла уже осень, дождь неудержимо лил целыми