оловьи, чего расселись, - пора на работу! - кричал на
  мальчишек дозорный Павлыч. - Жалованье любите получать!..
   Рудобойцы расходились по пожогу к своим кучам руды. У всякого было свое
  место, и дозорный Павлыч осматривал перед обедом, сколько кто наробил. Все
  робили из поденщины, по десяти копеек.
   Тяжело было приниматься за эту несложную работу, и Прошка всегда
  чувствовал, как у него ноет спина, а руки едва поднимают железный молоток,
  насаженный на длинном черенке. Все обыкновенно принимались за работу молча,
  и в пожоге было слышно только тюканье молотков по камню, точно землю клевала
  железными носами стая каких-то мудреных птиц...
   Прошка работал недалеко от огня и скоро согревался за работой, спина и
  руки помаленьку отходили.
   - Ай да молодцы!.. Похаживай веселее!.. - выкрикивал главный доменный
  мастер Лукич, приходивший посмотреть, ладно ли ребятки крошат "крупу на кашу
  старухе". "Старухой" он называл доменную печь.
   Лукич, широкоплечий бородастый мужик, с вечными шуточками и
  прибаутками, был общим любимцем на фабрике. По праздникам он подыгрывал на
  берестяной волынке, когда рабочие затягивали заводскую песню. Он приходил на
  пожог, выкуривал трубочку около огонька, шутил с ребятишками и уходил к
  своей "старухе".
   В пожоге работали только сироты да дети самых бедных мужиков. Прошка,
  провожая Лукича глазами, думал о своем отце, который не пустил бы его на
  пожог, где работа была такая