желая, особенно по зимам... Другие ребятишки
  думали то же, что и Прошка, и в детские головы лезли невеселые мысли о той
  бедности, которая ждала их там, по своим углам...
   - Нет тяжелее нашей работы, - толковали мальчики, делая передышку. - Из
  плеча все руки вымотаешь, а спина точно чужая... Едва встанешь в другой
  раз...
   - А вот в корпусе славно робить, кто около машины ходит...
   - Уж это что говорить: известное дело, - ходи себе с тряпочкой да масло
  подтирай; вся твоя и работа, а поденщина та же.
   - В тепле, главное.
   - Страсть, как тепло. Пар из машинной так и валит, как двери отворишь!
   Попасть в тепло, куда-нибудь к "машине", казалось счастьем для этих
  голодавших и холодавших ребятишек. Да на хороших местах перебиваются
  отцовские дети, а голытьбу не пустят... Вон у дозорного Павлыча сын там
  ходит; тоже у плотинного, у машиниста.
   Дети завидовали счастливцам и еще сильнее мерзли, работая до онемения
  рук.
   Прошка колотился вместе с другими и в общем горе забывал свое.
   Время до одиннадцати часов, когда "отдавали свисток" на обед, было
  самое тяжелое, точно и конца ему нет.
   В одиннадцать часов гудел свисток, и рабочие шли домой обедать. На
  плотину из ворот Евтифея высыпала толпа рабочих, поденщиц, мальчишек. Все
  торопились, чтобы поесть и закусить. На фабрике оставались кое-какие
  рабочие, которым нельзя было отлучиться от своего дела; им приносили обед на
  фабрику. Маленькие