ькие девочки тащились к ним с котелками да бураками в руках и
  терпеливо дожидались, когда отцы или братья кончат обед, чтобы отправиться
  домой.
   Когда-то Федорка тоже носила отцу обеды на фабрику, а потом - Прошка.
  Отец работал в главном корпусе, у обжимочного молота, и обедал тут же,
  присев на чугунный "стул". Прошка сначала боялся этого корпуса, где стоял
  всегда такой шум и так ярко горели печи; где вечно капала вода, от водяного
  ларя тянуло сыростью, рабочие ходили с запеченными, красными лицами; где так
  пронзительно свистели, что Прошка вздрагивал и боязливо озирался по
  сторонам.
   - Испужался, Прошка? - спрашивал отец, прожевывая кусок лукового пирога
  или облизывая деревянную круглую ложку.
   Отец Прошки был здоровенный мужик и смахивал на медведя. У него были
  кривые ноги, тонкие длинные руки... Когда он ворочал горевшее и сыпавшее
  искрами железо под обжимочным молотом, это сходство было поразительное:
  настоящий медведь, и только! По праздникам отец надевал простую кумачную
  рубаху, халат из тонкого сукна и непременно напивался. Ребятам он покупал
  каждый раз пряников, когда получал двухнедельный расчет.
   Это было счастливое время для семьи Пискуновых, и Прошке оно казалось
  каким-то сном. Незадолго до смерти отец купил даже подержанный самовар. Но
  потом отец надсадился, поднимая упавшую со стула полосу железа, долго лежал
  больной и умер, оставив семью ни с чем.
   Иногда Прошке делалось