м ткала пестрядину,
  а теперь и от этой работы отбилась, - не на что было купить льна, и пустые
  "кросна" стояли в сенцах. Вообще самая горькая нужда обошла семью Пискуновых
  со всех четырех углов и давила с каждым днем все сильнее и сильнее. В пять
  лет вдовства Марковна успела поразмотать все, что было нажито с мужем:
  лошадь, корову, хорошую одежу, два покоса, стоявшие в огороде срубы на новую
  избу и т.д. Нужно было пить-есть, а ребята остались невелички. Слава богу,
  по миру еще не ходили... Только вот Федорка попала на фабрику!.. Нехорошее
  это дело, да быть иначе нельзя, не с голоду помирать.
   - Ты, смотри, Марковна, пуще наказывай дочери-то, чтобы она не
  сбаловалась, - шушукали соседки.
   - И то наказываю...
   - Хорошенько учи, потому - какой у девки ум.
   По силе возможности Марковна действительно "наказывала" дочери и часто
  доводила ее до слез. Федорка сначала огрызалась, потом начинала ругаться и
  кончала бессильными девичьими слезами. Да и как было не плакать: какая это
  жизнь? Работаешь, бьешься, недоедаешь, недопиваешь, в люди глаза показать не
  в чем, а тут еще мать пристает... У Федорки все платьишко было на себе, да
  плохонькая "перемывочка", то есть разное тряпье, которое надевалось во время
  стирки Федоркина сарафана: рубаха и юбчонка с "подзором". Летом выйти в
  хоровод не в чем, а зимой - на супрядки или на вечерки. Так Федорка и сидела
  у себя дома, стыдясь показаться в люди в своей заводской саже.