тся, не пролезть и лягушке, а Прошка ухитрялся спать,
  как зарезанный, не обращая внимания на грохот, свист и лязг работавшей
  машины.
   - Эй ты, черт, куда залез? - ругался машинист, задавая Прошке приличную
  встрепку. - Вот ужо попадешь в ремень или шестерню куда, так наотвечаешься
  за тебя.
   Прошка скоро забывал эти хорошие советы, и его опять находили
  где-нибудь под вертевшимся колесом.
   Раз ему машинист поручил наблюдать какой-то клапан у паровика - ослабла
  пружина, и машинист боялся, чтобы кого-нибудь не обожгло паром.
   Дело было ранним утром. Прошка крепился, сколько мог, и кончил тем, что
  заснул на полу под самым клапаном. Машинист вспомнил о нем только тогда,
  когда из клапана вырвалась с оглушительным свистом струя горячего пара и
  наполнила всю машинную белой сырой мглой. Прошка был обварен паром, как
  рыба, и его без памяти привезли домой в таком виде, что Марковна никак не
  могла узнать своего Прошку. Лицо и шея у Прошки превратились в один сплошной
  пузырь, глаз не было видно, и кожа отставала от живого мяса лоскутьями.
   Приехал заводский фельдшер, посмотрел больного, обложил его примочками
  и долго качал головой.
   - Родимый мой... голубчик!.. Один ведь он у меня! - голосила Марковна,
  валяясь в ногах у фельдшера.
   - Что же делать: сам виноват... Его на дело поставили, а он уснул.
  Будем лечить, может, и поправится.
   - Да ведь мальчонка!.. Еще велико ли место! С кого взыскивать-то!..