ких-нибудь две недели. Сто лет рос этот
  дремучий ельник, и его не стало в несколько дней. Люди рубили громадные
  деревья и не замечали, как из свежих ран сочились слезы: они принимали их за
  обыкновенную смолу. Нет, деревья плакали безмолвными слезами, как люди,
  когда их придавит слишком большое горе. А с каким стоном падали подрубленные
  деревья, как жалобно они трещали!.. Некоторые даже сопротивлялись, не желая
  поддаваться ничтожному человеку: они хватались ветвями за соседние деревья
  во время своего падения. Но все было напрасно: и слезы, и стоны, и
  сопротивление. Тысячи деревьев лежали мертвыми, как на поле сражения, а
  топор все продолжал свое дело. Деревья-трупы очищались от хвои, затем
  оголенные стволы разрубались на равные части и складывались правильными
  рядами в поленницы дров. Да, самые обыкновенные поленницы, которые мы можем
  видеть везде, но не всегда думаем, сколько живых деревьев изрублено в такую
  поленницу и сколько нужно было долгих-долгих лет, чтобы такие деревья
  выросли.
   Уцелела одна старая ель с дуплом, в котором жила старая Белка с своей
  семьей. Под этой елью рабочие устроили себе балаган и спали в нем. Целые дни
  перед балаганом горел громадный костер, лизавший широким, огненным языком
  нижние ветки развесистого дерева. Зеленая хвоя делалась красной, тлела, а
  потом оставались одни обгоревшие сучья, топорщившиеся, как пальцы. Старая
  Белка была возмущена до глубины