му лучшему другу
  - трубочисту. Пришел трубочист да как спустит в трубу свою чугунную гирю с
  помелом, - чуть-чуть голову не проломил Воробью Воробеичу. Выскочил он из
  трубы весь в саже, хуже трубочиста, и сейчас браниться:
   - Ты это что же, Яша, делаешь-то? Ведь этак можно и до смерти убить...
   - А я почем же знал, что ты в трубе сидишь?
   - А будь вперед осторожнее... Если бы я тебя чугунной гирей по голове
  стукнул, разве это хорошо?
   Ершу Ершовичу тоже по зимам приходилось не сладко. Он забирался
  куда-нибудь поглубже в омут и там дремал по целым дням. И темно, и холодно,
  и не хочется шевелиться. Изредка он подплывал к проруби, когда звал Воробей
  Воробеич. Подлетит к проруби воды напиться и крикнет:
   - Эй, Ерш Ершович, жив ли ты?
   - Жив... - сонным голосом откликается Ерш Ершович. - Только все спать
  хочется. Вообще скверно. У нас все спят.
   - И у нас тоже не лучше, брат! Что делать, приходится терпеть... Ух,
  какой злой ветер бывает!.. Тут, брат, не заснешь... Я все на одной ножке
  прыгаю, чтобы согреться. А люди смотрят и говорят: "Посмотрите, какой
  веселенький воробушек!" Ах, только бы дождаться тепла... Да ты уж опять,
  брат, спишь?
   А летом опять свои неприятности. Раз ястреб версты две гнался за
  Воробьем Воробеичем, и тот едва успел спрятаться в речной осоке.
   - Ох, едва жив ушел! - жаловался он Ершу Ершовичу, едва переводя дух. -
  Вот разбойник-то!.. Чуть-чуть не