тся, что меня мало уважают. Да, совсем мало.
   - Нет, это тебе так кажется... Кхе-кхе! - успокаивала его Индюшка,
  начиная поправлять сбившиеся за ночь перышки. - Да, просто кажется... Птицы
  умнее тебя и не придумать. Кхе-кхе-кхе!
   - А Гусак? О, я все понимаю... Положим, он прямо ничего не говорит, а
  больше все молчит. Но я чувствую, что он молча меня не уважает...
   - А ты не обращай на него внимания. Не стоит... кхе! Ведь ты заметил,
  что Гусак глуповат?
   - Кто же этого не видит? У него на лице написано: глупый гусак, и
  больше ничего. Да... Но Гусак еще ничего, - разве можно сердиться на глупую
  птицу? А вот Петух, простой самый петух... Что он кричал про меня третьего
  дня? И еще как кричал - все соседи слышали. Он, кажется, назвал меня даже
  очень глупым... Что-то в этом роде вообще.
   - Ах, какой ты странный! - удивлялась Индюшка. - Разве ты не знаешь,
  отчего он вообще кричит?
   - Ну, отчего?
   - Кхе-кхе-кхе... Очень просто, и всем известно. Ты - петух, и он -
  петух, только он совсем-совсем простой петух, самый обыкновенный петух, а ты
  - настоящий индейский, заморский петух, - вот он и кричит от зависти. Каждой
  птице хочется быть индейским петухом... Кхе-кхе-кхе!..
   - Ну, это трудненько, матушка... Ха-ха! Ишь чего захотели! Какой-нибудь
  простой петушишка - и вдруг хочет сделаться индейским, - нет, брат,
  шалишь!.. Никогда ему не бывать индейским.
   Индюшка была такая скромная