о цыпленка, то я его действительно съел; но ведь он уже никуда все
  равно не годился.
  
  
  III
  
   Между прочим, Мурка каждое утро садился у топившейся плиты и терпеливо
  слушал, как ссорятся Молочко и Кашка. Он никак не мог понять, в чем тут
  дело, и только моргал.
   - Я - Молочко.
   - Я - Кашка! Кашка-Кашка-кашшшш...
   - Нет, не понимаю! Решительно ничего не понимаю, - говорил Мурка. -
  Из-за чего сердятся? Например, если я буду повторять: я - кот, я - кот, кот,
  кот... Разве кому-нибудь будет обидно?.. Нет, не понимаю... Впрочем, должен
  сознаться, что я предпочитаю молочко, особенно когда оно не сердится.
   Как-то Молочко и Кашка особенно горячо ссорились; ссорились до того,
  что наполовину вылились на плиту, причем поднялся ужасный чад. Прибежала
  кухарка и только всплеснула руками.
   - Ну что я теперь буду делать? - жаловалась она, отставляя с плиты
  Молочко и Кашку. - Нельзя отвернуться...
   Отставив Молочко и Кашку, кухарка ушла на рынок за провизией. Мурка
  этим сейчас же воспользовался. Он подсел к Молочку, подул на него и
  проговорил:
   - Пожалуйста, не сердитесь, Молочко...
   Молочко заметно начало успокаиваться. Мурка обошел его кругом, еще раз
  подул, расправил усы и проговорил совсем ласково:
   - Вот что, господа... Ссориться вообще нехорошо. Да. Выберите меня
  мировым судьей, и я сейчас же разберу ваше дело...
   Сидевший в щели черный Таракан даже поперхнулся