толяр. Я ношу на похоронах и в процессиях
  древко, украшенное циркулем на лире, а в нем господня бабка учит читать
  свою дочурку, благодатную Марию, крохотную девчурку. Вооруженный топори-
  ком, долотом и стамеской, с фуганком в руках, я царю за моим верстаком
  над дубом узлистым, над кленом лоснистым. Что я из них извлеку? Это
  смотря по моему желанию... и по чужому кошельку. Сколько в них дремлет
  форм, таящихся и скрытых! Чтобы разбудить спящую красавицу, стоит
  только, как ее возлюбленный, проникнуть в древесную глубь. Но красота,
  которую я обретаю у себя под рубанком, не жеманница. Какой-нибудь поджа-
  рой Диане, без переда и зада, любого из этих итальянцев, я предпочитаю
  бургундскую мебель, со смуглым налетом, кряжистую, сочную, отягченную
  плодами, как виноградный куст, этакий пузатый баул или резной шкаф, в
  терпком вкусе мэтра Гюга Самбена. Я одеваю дома филенками, резьбой. Я
  разворачиваю кольца винтовых лестниц; и, словно яблоки из шпалеры, я вы-
  ращиваю из стен просторную и увесистую мебель, созданную как раз для то-
  го места, где я ее привил. Но самое лакомство - это когда я могу занести
  на бумагу то, что смеется в моем воображении, какое-нибудь движение,
  жест, изгиб спины, округлость груди, цветистый завиток, гирлянду, гро-
  теск, или когда у меня пойман на лету и пригвожден к доске какой-нибудь
  прохожий со своей рожей. Это я изваял (и это венец всех моих работ), на
  усладу себе и кюре, скамьи в монреальской церкви, где двое горожан весе-
  ло