угим, не
  зная, повесить нос или его задрать.
   - Ничего, Кола, - говорил я себе, - ты счастливо отделался!
   И все же Кола грустил в сердечной глубине, что не оставил шкуру в
  этой западне. Я силился шутить, я припоминал весь этот кавардак, перед-
  разнивал то одного, то другого, мельника, девицу, осла, а боль от тяжких
  вздохов всю душу мне рвала.
   - Ой-ой, как это весело! Как это печально! Ах, я умру от смеха...
  нет, от тоски. Ведь чуть было эта мошенница не запрягла меня в невзрач-
  ные оглобли брачные! И отчего она этого не сделала! Отчего я не обману-
  тый муж! По крайней мере она была бы моей! Ведь разве так уж плохо тас-
  кать в упряжке то, что любишь!.. Далила! Далила! Ай-люли, могила.
   И так вот целых две недели я не знал, за что приняться: начать ли
  хныкать, или начать смеяться. Моя перекошенная физиономия воплощала в
  себе всю античную мудрость, и слезливого Гераклита, и смешливого Демок-
  рита. Но люди бессердечно смеялись мне в глаза. Иной раз, думая о своей
  милой, я готов был погибнуть. Но это быстро проходило. К счастию!.. Лю-
  бить - прекрасно; но, ей-богу, друзья мои, нельзя же любить до смерти!
  Это хорошо для Амадисов и Галаоров! Мы у себя, в Бургундии, не герои ро-
  манов. Мы живем, живем. Когда нас рожали, нас не спрашивали, угодно ли
  это нам, никто не осведомлялся, желаем ли мы жить; но раз уж мы тут,
  черт возьми, я остаюсь. Миру мы нужны... Если не он нам нужен. Хорош он
  или плох, а только, чтобы мы его покинули, нас надобно выставить