Раз вино на столе, приходится пить. А выпив, извлечем новое из наших
  грудастых косогоров! Некогда помирать, ежели ты бургундец. А что до
  страданий, то это мы делаем (можете не гордиться) не хуже вашего. Месяца
  четыре или пять я страдал, как пес. Но время в конце концов перевозит
  нас через реку, и бремя наших горестей остается на том берегу. Теперь я
  себе говорю:
   - Это все равно, как если бы она была моей...
   Ах, Ласочка, Ласонька!.. Все ж таки моей она не была. И никто другой,
  как эта жирная колбаса, Жифлар, мучной мешок, дынная рожа, ею владеет,
  ее и греет, и лелеет. Ласочку, тридцать с лишним лет... Тридцать лет!..
  Его аппетит, надо думать, поубавился! Мне говорили, он у него пропал на
  следующий же день после свадьбы. Для этого обжоры проглоченный кус теря-
  ет вкус. Если бы не кавардак, который помог обнаружить голубчика в теп-
  лом гнездышке (ах, этот горлан Пинон!), никогда бы наш блюдолиз не дал
  продеть свой толстый палец в тесный перстенек... Ио, Гимен, Гименей!
  Славно попался, ей-ей! Еще лучше попалась его половинушка: у сердитого
  мельника всегда виновата скотинушка. А всех лучше, мои друзья, попался
  я. Итак, Брюньон, посмеемся (все трое этому виной) над ним, над ней и
  надо мной...
   И вот, посмеиваясь, я заметил в двадцати шагах от себя, за поворотом
  дороги (неужто я проболтал целых два часа, великие боги!), дом с красной
  крышей и зелеными ставнями, которому виноградная лоза, извилистая, как
  змея, прикрывала белый живот своими стыдливыми