Она прикрыла за собой ворота. Мы были одни, посреди
  кудахчущих кур. Работники все были в поле. Чтобы что-нибудь сделать, а
  отчасти по привычке, она сочла нужным пойти запереть, а может быть, и
  отпереть (я уж не помню) дверь у гумна, побранив на ходу Медора. А я,
  чтобы придать себе непринужденный вид, начал говорить об ее доме, о цып-
  лятах, о голубях, о петухе, о собаке, о кошке, об утках, о свинье. Я бы
  перебрал, не перебей она меня, весь Ноев ковчег. Вдруг она сказала:
   - Брюньон! У меня захватило дух. Она повторила:
   - Брюньон! И мы взглянули друг на друга.
   - Поцелуй меня, - сказала она.
   Я не заставил себя просить. В такие годы это никому не вредно, если
  только не очень полезно. (А полезно оно всегда.) Когда я почувствовал у
  моих щек, у моих старых, шершавых щек, ее старые, измятые щеки, у меня
  засвербило в глазах от желания плакать. Но я не заплакал, я не так глуп!
  Она мне сказала:
   - Ты колючий.
   - Ей-богу, - сказал я, - если бы сегодня утром мне сказали, что я бу-
  ду тебя целовать, я бы побрился. Борода у меня была помягче тридцать
  пять лет назад, когда мне хотелось, а вам ни-ни, когда мне хотелось, мой
  дружочек, коснуться ею ваших щечек.
   - Так ты об этом вспоминаешь до сих пор? - сказала она.
   - Нет, я об этом никогда не вспоминаю.
   Мы посмотрели друг на друга смеясь, выжидая, кто первый опустит гла-
  за.
   - Гордец, упрямец, лошачья головушка, до чего ты был на меня похож! -
  сказала она. - Но только, серый ослик, ты не хочешь стариться.