ться. Конечно,
  Брюньон, мой друг, ты не похорошел, вокруг глаз у тебя морщинки, нос у
  тебя раздался вширь. Но так как ты никогда в жизни не был красавцем, то
  тебе нечего было терять, и ты ничего и не потерял. Даже ни единого во-
  лоска, я готова ручаться, эгоист ты этакий! Разве только что седина
  проступила кое-где.
   Я сказал:
   - Глупая голова, сама знаешь, не сивеет.
   - Негодники вы, мужчины, вы себе не любите портить кровь, вам все ни-
  почем. А мы, мы старимся, мы старимся за двоих. Посмотри на эту развали-
  ну. Увы, увы! Это тело, такое упругое, которое так отрадно было видеть и
  еще отраднее было ласкать, эта шея, эти груди, этот стан, эта кожа, эта
  плоть, вкусная и плотная, как молодой плод... где они и где я? Куда я
  девалась? Разве узнал бы ты меня, если бы встретился со мною на рынке?
   - Среди всех женщин на свете, - сказал я, - я бы тебя узнал с закры-
  тыми глазами.
   - С закрытыми - да, а с открытыми? Взгляни на эти ввалившиеся щеки,
  на этот беззубый рот, на этот длинный нос, который сплющился, как лезвие
  ножа, на эти красные глаза, на эту дряблую шею, на этот обвислый бурдюк,
  на этот безобразный живот...
   Я сказал (я отлично видел и сам все то, о чем она говорила):
   - Птичка-невеличка всегда молодичка.
   - Так ты ничего не замечаешь?
   - У меня глаза хорошие, Ласочка.
   - Увы, где она, твоя Ласочка, твоя Ласочка? Я сказал:
   - "Ласка, где ты? Ласки нет. Только я заметил след". Она убежала,
  спряталась, зарылась. Но я ее вижу, вижу ее узкую