узкую мордочку и лукавые
  глазки, которые за мной следят и манят меня в ее норку.
   - Ну, в нее-то тебе не пролезть, - сказала она, - можешь быть споко-
  ен. И отрастил же ты себе брюшко, лис! Видно, от любовной печали ты не
  отощал.
   - Много бы я от этого выиграл! - сказал я. - Печаль нужно питать.
   - Так пойдем, покормим младенца.
   Мы вошли в дом и сели за стол. Я уж не помню, что я пил и ел, душа у
  меня была занята; но зубы и глотка работали исправно. Облокотясь на
  стол, она наблюдала за мной; затем спросила шутливо:
   - Ты теперь не так удручен?
   - Как говорится в песне, - отвечал я, - тело пусто, дух расстроен; а
  поешь, и дух спокоен.
   Ее большой рот, тонкий и насмешливый, молчал; и пока, бахвальства ра-
  ди, я городил всякую чепуху, наши глаза смотрели друг на друга и думали
  о прошлом. И вдруг:
   - Брюньон! - сказала она. - Знаешь что? Я тебе никогда этого не гово-
  рила. Теперь, когда это уже ни к чему, я могу это сделать. Ведь я любила
  тебя.
   Я сказал:
   - Я это знал.
   - Ты это знал, негодник! Так отчего же ты мне этого не сказал?
   - Стоило мне тебе это сказать, ты бы из духа противоречия ответила:
  нет.
   - А не все ли тебе было равно, если я думала обратное? Что целуют -
  рот или то, что он говорит?
   - Да ведь твой рот, черт возьми, не только говорил. Я кое-что узнал в
  ту ночь, когда застал мельника в твоей печи.
   - Сам виноват, - сказала она. - Печь топилась не для него. Конечно,
  виновата и я; но зато я и поплатилась. Вот ты все знаешь,