не тут-то было:
  пока я разливалась соловьем, наш вертопрах пьянствовал в кабачке, не
  помнил уже, за что и дрался, и, взявшись с волком под ручку, вместе с
  ним удрал (ах, трус, трус!), удрал от овечки!.. Брюньон, как я тебя не-
  навидела!.. Старик, когда я на тебя гляжу, когда я гляжу на нас обоих,
  сейчас, все это кажется мне смешно. Но тогда, мой друг, я бы с наслажде-
  нием содрала с тебя кожу, изжарила бы тебя живьем; но так как наказать
  тебя я не могла, то я самое себя, потому что я тебя любила, я самое себя
  наказала. Подвернулся мельник. Со злости я его и взяла. Если бы не этот
  осел, я бы взяла другого. За этим дело бы не стало. О, как я мстила! Я
  только о тебе и думала, когда он...
   - Понимаю!
   - ...когда он мстил за меня. Я думала: "Пусть он теперь вернется! Че-
  шется у тебя голова? Что, Брюньон, получил свое? Пусть только вернется!
  Пусть только вернется..." Увы, ты вернулся скорее, чем мне хотелось...
  Остальное ты знаешь. Я оказалась связанной со своим дураком на всю
  жизнь. И осел (это он или я?) остался на мельнице.
   Она умолкла. Я сказал:
   - Во всяком случае тебе здесь хорошо.
   Она пожала плечами и сказала:
   - Не хуже, чем ему.
   - Черт возьми! - сказал я. - Этот дом должен быть раем.
   Она рассмеялась:
   - Вот именно, мой друг.
   Мы заговорили о другом, о наших делах и делишках, о наших домах и де-
  тишках, но, как мы ни старались, мы поворачивали, на всем скаку, обратно
  к белому бычку. Я думал, она будет рада услышать подробно про мою