изнь,
  про всех моих, про мой дом; но убедился (о, женское любопытство!), что
  все это ей известно нисколько не хуже, чем мне самому. И вот, слово за
  слово, благо уж начали, затрещали, засудачили о том о сем и ни о чем, с
  разбором и без разбору, под гору и в гору, ради удовольствия поболтать
  языком, сами не зная, куда мы идем. Оба мы наперебой сыпали слова
  гурьбой; с обеих сторон трещала речь, без передышки, как картечь. Рас-
  толковывать слова не приходилось: их хватали еще в печи, пока они были
  горячи.
   Насмеявшись вдоволь, я вытирал глаза, как вдруг услышал, что на коло-
  кольне бьет шесть часов.
   - Боже правый, - сказал я, - мне пора!
   - Еще успеешь, - сказала она.
   - Твой муж вернется. А видеть его мне не оченьто хочется.
   - А мне? - отвечает она.
   Из кухонного окна был виден луг, уже наряжавшийся к вечеру. Лучи за-
  ходящего солнца натирали золотой пылью тысячи травинок с дрожащими носи-
  ками. По гладким камешкам прыгал ручеек. Корова лизала ивовую ветвь; две
  неподвижные лошади, одна вороная со звездой во лбу, другая серая в ябло-
  ках, положив головы друг другу на круп, задумались в предвечерней тиши-
  не, кончив пастись. В прохладный дом врывался запах солнца, сирени, теп-
  лой травы и золотистого навоза. И в сумраке комнаты, глубоком, мягком,
  слегка пахнущем гнилью, поднимался из каменной чашки, которую я держал в
  руке, ласковый аромат бургундской наливки. Я сказал:
   - Как хорошо здесь! Она схватила меня за руку:
   - И так могло бы быть всю жизнь,