нь, каждый день!
   Я сказал (меня огорчало, что я пришел ее повидать и пробуждаю в ней
  сожаления):
   - Ах, знаешь, моя Ласочка, может быть, оно и лучше в конечном счете,
  может быть, оно и лучше так, как есть! Ты ничего на этом не потеряла.
  Один день еще куда ни шло. Но всю жизнь! Я тебя знаю, ты меня знаешь:
  тебе бы скоро надоело. Ты себе представить не можешь, что я за скверное
  существо, негодяй, бездельник, бражник, распутник, болтун, вертопрах,
  упрямец, обжора, лукавец, спорщик, мечтатель, злюка, чудак, пучстозвон.
  Ты была бы, дитя мое, несчастлива, как камни, и ты бы мне отомстила. При
  одной мысли об этом у меня волосы встают дыбом по обе стороны лба. Слава
  всеведущему богу! Все хорошо, как оно есть.
   Ее глаза, серьезные и лукавые, слушали меня. Она кивнула головой и
  сказала:
   - Ты прав, душа моя. Я знаю, я знаю, ты великий негодник. (Она этого
  ничуть не думала.) Ты бы меня, наверное, бил; я бы тебе изменяла. Но что
  поделаешь? Раз уж на этом свете и то и другое неизбежно (так начертано в
  небесах), то разве бы не лучше было, чтобы это нам досталось друг от
  друга?
   - Разумеется, - сказал я, - разумеется...
   - Ты как будто не очень уверен.
   - Нет, как же, - ответил я. - И все-таки надо уметь обходиться без
  этого обоюдного счастия.
   И, вставая, я кончил так:
   - Не надо жалеть ни о чем. Ласочка! Так или иначе, мы пришли бы к то-
  му же. Любишь друг друга или не любишь, но когда катушка, как у нас с
  тобой, подходит к концу, то это дело прошлое,