все равно как если бы ни-
  чего и не было.
   Она мне сказала:
   - Лгун!
   (И как она была права!)
   Я ее поцеловал, ушел. Она провожала меня глазами, прислонясь на поро-
  ге к косяку двери. Перед нами стлалась тень высокого орешника. Я не обо-
  рачивался, пока не загнул за поворот дороги и не был вполне уверен, что
  ничего уже не увижу. Тогда я остановился, чтобы передохнуть. Воздух был
  напоен благоуханием нависших глициний. И белые волы вдалеке мычали на
  лугу.
   Я пошел дальше; и, срезая напрямик, оставил дорогу, взобрался на ко-
  согор, пересек виноградники и вошел в лес. Но не затем, чтобы вернуться
  поскорее. Ибо полчаса спустя я все еще стоял у опушки под сенью дуба, не
  шевелясь и разинув рот. Я сам не знал, что я тут делаю. Я размышлял, я
  размышлял. Багровое небо угасало. Я смотрел, как умирают его отсветы на
  виноградниках с молодыми листочками, блестящими, лоснистыми, пунцовыми и
  золотистыми. Пел соловей... В глубине моей памяти, в моем опечаленном
  сердце пел другой соловей. Вечер, такой же, как этот. Я был со своей ми-
  лой. Мы поднимались по склону, устланному виноградниками. Мы были моло-
  ды, веселы, говоруны, хохотуны. Вдруг что-то пронеслось в воздухе, вея-
  ние вечернего звона, дуновение земли на закате, когда она потягивается,
  и вздыхает, и говорит тебе: "Приди ко мне", нежная грусть, падающая с
  луны... Мы смолкли оба и вдруг взялись за руки и молча, не глядя друг на
  друга, остановились. И вот из виноградников, на которые легла весенняя
  ночь, поднялся