ос соловья. Чтобы не заснуть на лозах, чьи преда-
  тельские усики завивались, завивались, завивались, вокруг его лапок об-
  виться пытались, - чтобы не заснуть, свою старую кантилену пел во все
  горло любовный соловей:
   Вьются усики, усики, усики,
   Я не сплю, я не сплю...
   И я почувствовал, как рука Ласочки говорит:
   "Вот я беру тебя и взята сама. Вейтесь, вейтесь, вейтесь, усики, и
  свяжите нас!"
   Мы спустились с холма. Подходя к дому, мы разняли руки. С тех пор мы
  не соединили их уже ни разу. Ах, соловей, ты распелся вновь! Для кого
  твоя песнь? Вы вьетесь, усики. Для кого твои узы, любовь?..
   А тут и ночь. И, задрав к небу нос, я смотрел, опершись задом на ру-
  ки, руками на палку, словно дятел на хвост; я все смотрел на вершину де-
  рева, где расцветала луна. Я старался вырваться из охватившего меня оча-
  рования. Я не мог. Должно быть, дерево опутало меня своей колдовской
  тенью, которая сбивает с пути и отбивает охоту его найти. Раз, другой,
  третий обошел я вокруг ствола, снова и снова; и всякий раз я оказывался
  на прежнем месте, окованный.
   Тогда я примирился и, растянувшись на траве, заночевал под лунной вы-
  веской. Мне не очень-то спалось в этой гостинице. Я меланхолически ози-
  рал свою жизнь. Я думал о том, чем бы она могла быть, о том, чем она бы-
  ла, о моих разрушенных мечтах. Господи, сколько печали находишь в глуби-
  нах своего прошлого в эти ночные часы, когда душа расслаблена! Каким се-
  бя видишь бедным и голым, когда встает перед обманутой