старостью образ
  юности, облеченной в надежды!.. Я подводил счеты, отмечал просчеты, пе-
  ребирал скудные богатства моей котомки: жену, которая собой нехороша и
  не более того добра; сыновей, которые далеки от меня, думают обо всем не
  так, как я, у которых моего только оболочка; измены друзей и безумства
  людей; смертоносные вероучения и междоусобные войны; Францию мою растер-
  занную; мечты моего духа, создания моего искусства разграбленные; жизнь
  мою - горсть пепла, и налетающий ветер смерти... И, тихо плача, прильнув
  губами к телу дуба, я поверял ему свою скорбь, притаясь между его корня-
  ми, как в объятиях отца. И я знаю, что он меня слушал. И, наверное, по-
  том, в свой черед, заговорил и утешил меня. Потому что, когда несколько
  часов спустя я проснулся, уткнувшись носом в землю и храпя, от моей ме-
  ланхолии ничего не оставалось, кроме разве легкой истомы в натруженном
  сердце да судороги в икре.
   Солнце вставало. Дерево, полное птиц, распевало.
   Оно сочилось пением, как виноградная гроздь, зажатая в руках. Зяблик
  Гильоме, зарянка Мари Годре, и точильщица, и серая Сильви, щебе-
  тунья-славка, и дроздок, мой куманек, самый мой любимый, потому что ему
  все нипочем, ни холод, ни ветер, ни дождь, ни гром, и вечно-то он смеет-
  ся, вечно в хорошем настроении, первый запевает на заре и последний
  умолкает, и потому, что у него, как у меня, нос расцвеченный. Ах, эти
  славные малыши, как они горланили от всей души! Они избегли ужасов ночи.
  Ночи, обильной ловушками,