торопясь, свои дела; и аптекарь, рад - не рад, скушал эту
  полуфигу, полувиноград.
   Наконец, мы приехали (в конце концов всегда приедешь), хоть и поздно-
  вато. Наши птицы уже вставали из-за стола, когда мы явились со своим де-
  сертом. Чтобы помочь горю, они начали сначала: птицы вечно едят. Наши
  господа совет, подъезжая к замку, учинили еще одну, предпоследнюю, оста-
  новку, дабы облечься в свои парадные одеяния, бережно сложенные подальше
  от солнца, в свои красивые, яркие балахоны, согревающие глаз, веселящие
  сердце, зеленый шелковый для городской головы и светло-желтые шерстяные
  для четырех его собратьев: ни дать ни взять - огурец и четыре тыквы. Мы
  вступили, играя на наших инструментах. На шум из окон повысовывались го-
  ловы праздной челяди. Наши четверо шерстоносцев и облаченный в шелк взо-
  шли на крыльцо, в дверях коего соблаговолила показаться (мне было до-
  вольно плохо видно) на паре брыжей пара голов (у всякой скотинки свой
  хомут), завитых, в лентах, ну прямо барашки. Мы, прочие, музыка и мужи-
  ки, остались стоять посреди двора. Так что издали я и не расслышал кра-
  сивой латинской речи, произнесенной нотариусом. Но я не огорчался: ибо,
  по-моему, мэтр Пьер один ее и слушал. Зато я вполне насладился зрелищем,
  когда моя крошка Глоди поднималась мелкими шажками по ступеням лестницы,
  словно маленькая Мария, вводимая во храм, прижимая ручонками к животу
  корзинку с возвышавшимися в ней сухарями, которые доходили ей до самого
  подбородка. Она ни одного не обронила: